Собаки следят за направлением взгляда человека почти так же хорошо, как другой человек — даже лучше, когда они мотивированы, потому что собаки неумолимы. Они отслеживают движения наших глазных яблок, чтобы увидеть, на что мы смотрим, и тоже посмотреть на это, и они донимают нас, требуя, чтобы мы так же внимательно смотрели на них. Когда мой покойный золотистый ретривер хотел мне что-то показать — мяч, закатившийся под забор, человека с неровной походкой, — он не всегда лаял. Иногда он сначала смотрел на мяч или человека, потом на меня, потом снова на мяч или человека, пока я не доставал мяч или не отходил от человека. Люди постоянно говорят глазами, но время от времени меня охватывало изумление: как столь радикально иное сознание может так эффективно общаться? И тогда я любил его ещё больше, если это вообще возможно, и чувствовал себя немного неуверенно. Моя собака как бы поднималась до моего разговорного уровня, а может, лучше сказать — она подтягивала меня до своего уровня.

Первыми одомашненными животными стали собаки, начав этот процесс около 20 000 лет назад, и чем больше времени они проводили в нашем поле зрения, тем дольше могли поддерживать зрительный контакт. Эволюционная теория предлагает объяснение: собаки, которые могли следить за взглядом человека и предсказывать его действия, имели больше успеха как партнёры по охоте или выпасу скота.

В эссе 1977 года «Зачем смотреть на животных?» искусствовед и романист Джон Бергер рассказывает миф о важности видеть и быть увиденным существами, непохожими на нас. Если кратко пересказать запутанную историю: давным-давно, до того как люди приручили животных, животное посмотрело на человека, а человек посмотрел на животное, и человек увидел, что животное отличается и что они не могут понять друг друга. И всё же человек признал в нём собрата с собственной силой, «сравнимой с человеческой силой, но никогда не совпадающей с ней», и понял, что быть увиденным животным — значит стать более полноценным собой. Мы чувствовали себя менее одинокими как вид. Но затем, пишет Бергер, промышленный капитализм превратил животных в вещи — игрушки, будущие упаковки мяса, даже «новую животную марионетку: городского питомца». Мы потеряли «товарищество, которое отличается от любого, предлагаемого человеческим общением».

Бергер был прав насчёт чувства целостности, которое возникает, когда видишь себя в глазах животного, и он был прав, полагая, что экономические силы могут подорвать эту связь, но он ошибался насчёт питомцев. Интересно, была ли у него собака. Или кошка. В 1997 году Жак Деррида провёл семинар о переживании того, как он видит себя увиденным своей кошкой, стоя перед ней обнажённым. Опубликованная как книга в нулевых, лекция стала ключевой частью ревизионистской философии взаимодействия человека и животного. Деррида разрушает солипсистскую картезианскую формулу самопознания «Я мыслю, следовательно, я существую» и заменяет её видением себя глазами животного. Деррида испытывает стыд перед кошкой, сообщает он, но не уверен, почему. Возможно, он «стыдился быть голым, как животное», думает он. Вскоре он спрашивает: «Кто я, следовательно?»

Собаки, должно быть, вызывали у ранних художников те же нервозные чувства «зловещей долины», что и кошка Дерриды, потому что собаки появляются чаще любого другого одомашненного животного в доисторическом и древнем искусстве. Собачье искусство восходит почти к 10 000 лет назад, когда люди раннего голоцена создали гигантские рисунки на скалах в Саудовской Аравии, изображающие собак и людей, сотрудничающих на охоте. Некоторые собаки в стае, кажется, смотрят вверх на человека. Тысячи лет спустя человек и собака стали настолько комфортно друг с другом, что им не нужно было обмениваться взглядами. На древнегреческой вазе между 500 и 450 гг. до н.э. мужчина и его собака осматривают итифаллический герм — приапическую статую с головой бога Гермеса; оба, кажется, выражают забавное изумление. Мужчина тянет статую за бороду, как будто проверяя, настоящая ли она. Собака почти прошла мимо фигуры, но останавливается и поворачивает голову назад.