Я была беременна первым ребенком, когда умерла моя бабушка. В последний раз, когда я ее видела, она переехала в дом престарелых, где все ее мирские блага уместились в двух маленьких комнатах. Она тоже уменьшилась — от высокой южной женщины из моих детских воспоминаний до бледной и худой тени самой себя, свернувшейся в кресле. Ей было 80 лет, и она 15 лет боролась с метастатическим раком груди.

Она, должно быть, знала, когда ей поставили диагноз, что рак убьет ее, как убил других женщин в ее семье — ее мать в 58 лет, ее сестру в 65. Чего она не знала, когда касалась моего живота за несколько недель до смерти, — что моя мать, стоявшая рядом, тоже больна раком груди.

Мать сказала мне, что единственное, что помогло ей пережить изнурительные курсы лучевой терапии, чтобы избавиться от собственного рака в течение следующих нескольких месяцев, была мысль о том, что она подержит моего ребенка. Она выкарабкалась и прибыла в больницу как раз к родам. Я помню, как она заглядывала мне через плечо у моей кровати, глядя на лицо девочки, покоящейся на моей груди.

Три года спустя я родила вторую дочь. У обеих волнистые волосы моего мужа и мои темные глаза. Когда мои девочки подросли, я начала задумываться, что еще они могли унаследовать от меня.

Рак груди — самый распространенный рак среди женщин в США и вторая по частоте причина смерти от рака среди американских женщин после рака легких. Примерно одна из восьми женщин (13 процентов) заболеет им в течение жизни, причем риск возрастает с возрастом.

Чувствуя, что рак груди передается в некоторых семьях, генетик Мэри-Клэр Кинг и команда исследователей из Калифорнийского университета в Беркли 17 лет искали генетический маркер этого заболевания. Проанализировав интервью с тысячами женщин (половина из них — пациентки с раком груди), ее команда разработала статистическую модель, подтверждающую ее теорию о наследственном риске. В 1990 году они идентифицировали мутировавший ген, связанный с раком груди, который назвали BRCA-1. Пять лет спустя ученые обнаружили второй ген рака груди, названный BRCA-2. Более 60 процентов женщин-носительниц этих мутаций заболеют раком груди в течение жизни.

До этого прорыва генетическое тестирование было уделом пар, надеявшихся выявить риск рождения ребенка с генетическим заболеванием, таким как синдром Дауна, муковисцидоз, врожденная глухота и болезнь Хантингтона. Открытие Кинг радикально изменило область генетического консультирования, введя возможность прогнозирования заболеваний у живых взрослых.

Появление генетического тестирования помогло сделать рак груди чем-то, что можно предсказать и, следовательно, контролировать: известной величиной, а не призрачной опасностью, поражающей наугад. В эссе для New York Times в 2013 году Анджелина Джоли объявила о своем решении сделать профилактическую двойную мастэктомию после смерти матери от рака груди и обнаружения у себя гена BRCA-1. Спрос на генетические скрининги рака груди соответственно вырос.

Я думала об эссе Джоли в начале этого года, когда мой новый терапевт предложил мне генетический скрининг. Я согласилась. Неужели я не обязана перед собой и своими дочерями принять упреждающие меры против болезни, убившей столько женщин в моей семье? Несколько недель спустя я пошла в женскую клинику в местной больнице для простого забора крови. Генетический консультант сказал мне, что результаты могут быть готовы через несколько недель, и мне позвонят, если найдут повод для беспокойства.

Примерно через месяц я была в машине, когда на телефоне высветился номер клиники. Я взяла трубку и сразу узнала голос генетического консультанта — добрый, спокойный, готовый к разговору, к которому я не была готова.

Ее новости сначала были неожиданно обнадеживающими: несмотря на историю рака груди в моей семье, я не являюсь носителем мутаций